on a raison de se révolter's Journal

8:40pm: Ошибка Мейассу.

3:34pm: Ленин - флэшмоб
Ну и еще вот это, конечно:
"Ни единому из этих профессоров, способных давать самые ценные работы в специальных областях химии, истории, физики, нельзя верить ни в едином слове, раз речь заходит о философии. Почему? По той же причине, но которойни единому профессору политической экономии, способному давать самые ценные работы в области фактических, специальных исследований, нельзя верить ни в одном слове, раз речь заходит об общей теории политической экономии. Ибо эта последняя — такая же партийная наука в современном обществе, как и гносеология. В общем и целом профессора-экономисты не что иное, как ученые приказчики класса капиталистов, и профессора философия — ученые приказчики теологов.

Задача марксистов и тут и там суметь усвоить себе и переработать те завоевания, которые делаются этими «приказчиками» (вы не сделаете, например, ни шагу в области изучения новых экономических явлений, не пользуясь трудами этих приказчиков), — и уметь отсечь их реакционную тенденцию, уметь вести свою линию и бороться со всей линией враждебных нам сил и классов."

2:55pm: Ленин и Мейассу
Отличный флэшмоб, я считаю (via libeartina&anderswerden).
"Ошибка махизма вообще и махистской новой физики состоит в том, что игнорируется эта основа философского материализма и различие материализма метафизического от материализма диалектического. Признание каких-либо неизменных элементов, «неизменной сущности вещей» и т.п. не есть материализм, а есть метафизический,т.е. антидиалектический материализм. ... Но диалектический материализм настаивает на приблизительном, относительном характере всякого научного положения о строении материи и свойствах ее, на отсутствии абсолютных граней в природе, на превращении движущейся материи из одного состояния в другое, по-видимому, с нашей точки зрения, непримиримое с ним и т.д."

2:32pm: Видеозапись лекции в "Порядке слов":

2:28pm: Освобождение коинсидентального: атрибуты и модусы.
Необходимо ясно и отчетливо прояснить различие между атрибутами субстанциями и ее модусами; этот вопрос особенно существенен ввиду того, что именно подмена атрибутов модусами и является самой сутью теолого-метафизической мысли, достигающей своей кульминационной точки у Спинозы. Мышление и протяженность, или мышление и праксис - это те специфические формы удерживания вместе разделенного, удерживание которых вместе конституирует человеческое как таковое. Быть человеком - означает удерживать вместе несоединмые ряды соединение несоединенного в мышлении и в праксисе. Однако тот факт, что мы имеем доступ к удерживанию вместе несоединенного именно в этих, конкретных, формах (и в принципе - и тут Спиноза совершенно прав - может существовать бесконечное количество иных модусов соединения разделенного, к которым мы не имеем прямого доступа: то, как разделенное соединяется в росте растений, в их соединении с землей, или в их взаимодействии с животными, в том, как удерживаются вместе звезды и планеты, атомы, демоны, эпидемии и финансовые потоки  - словом, вся проятженность того многообразного поля, исследованием которого занимаются Латур, Харман и Негарестани), ни в коей мере не препятствует познанию минимального проникновения и максимального прилегания как атрибутов удерживания вместе различного, нейтральных по отношению к какой-бы то ни было  их территориализации. Именно благодаря тому, что мы являемся удерживанием вместе двух несовместимых способов удерживания вместе, совпадением мышления и практики, мы имеем доступ к тем способам удерижвания, которые конституируют и тот, и другой модусы удерживания вместе, будучи нейтральными по отношению к каждому из них.
Всякое удерживание вместе, конечно, является конкретным удерживанием вместе, и без этого конкретного удерживания вместе никакого "удерживания в себе" не существует. Однако доступные нам модусы удерживания вместе (мысль и действие) делают также возможным для нас и непосредственный доступ к способам удерживания вместе как таковым, независимым от того, что именно в них удерживается; мы удерживаем вместе  идеи или практические габитусы, слова или сенсомоторные рефлекторные последовательности - однако самим этим фактом мы также удерживаем вместе максимально прилегающее или минимально проникающее, и удерживаем вместе  удерживание вместе максимально прилегающего и минимально проникающего. Собственно, редукция "необращения внимания" (это, пожалуй, все же более точный термин, чем "редукция рассеянности", поскольку позволяет избежать уводящих в сторону ассоциаций с профессором, варящим в кастрюле часы вместе яйца) и есть тот способ, благодаря которому мы во всяком удерижвании вместе можем производить де-терриотриализацию удерживания вместе как такового, избавляя его от затвердевания в невозможном, регулирующем исполльзование способностей, и тем самым приравнивая себя к субстанции.  
Однако освобождение атрибутов первично по отношению к освобождения модусов и является его условием: де-территориализация мысли и практики, их освобождение от власти пассивного и перевод в состояние активной авто-трансценденции может быть осуществлено лишь благодаря первичному освобождению совпадения от блокирования невозможным. 

1:11am: Совпадение, генезис невозможного, прокрастинация.
Под катом - тезисы к завтрашней лекции. "Порядок слов", наб. Фонтанки, 15; начало в 19.30. 

( Read more... )

8:11pm: 29 марта мы с pharmakos проведем в Москве семинар про новый материализм в научной фантастике:


Время проведения: 29 марта, 19-00
Место проведения: Малая Ордынка, 25, 2-й этаж, аудитория №222
Организатор: Й.Регев, Д.Кралечкин
Карточка события на сайте Московского философского колледжа

Регистрация на курс




А 3 апреля в Санкт-Петербурге, в "Порядке слов" (наб. реки Фонтанки, 15), в 19.30 будет моя лекция на тему "Восстание коинсидентального: основные принципы материалистической диалектики совпадения". Анонс и, возможно, тезисы к лекции я размещу здесь позже.
Приходите.

6:39pm: По сути дела, противостояние аналитической и континентальной философиии, более или менее определявшее поле мысли в последние сто лет - это всего навсего конфликт между не-диалектическим материализмом и не-материалистической диалектикой (речь здесь идет, конечно же, о некоторого рода пределах; скорее было бы верно сказать, что история континентальной философии - это история постоянных попыток диалектики сделаться материалистической, и не менее постоянного краха и коллапса этих попыток). В сущности, спекулятивный реализм является перекраиванием границ противостояния "аналитического" и "континентального" ровной в той мере, в какой он является именно материалистической диалектикой. Причем материалистической диалектикой нового, не-марксистского типа; марксизм, несомненно, был значительным прорывом в направлении материалистической диалектики, однако со временем на первый план стали все больше выступать остающиеся в нем реликты идеализма (прежде всего - субстанциализация праксиса и, еще более, - производства).
В этом отношении, кстати, крайне любопытной представляется роль советской философии. Казалось бы, именно советская материалистическая диалектика должна была выполнить ту роль, которую сейчас понемногу начинают выполнять Харман и Мейассу. Однако при чтении советских философов вспоминается в свое время весьма впечатлившее меня описание Даниилом Андреевым произошедшего со Сталиным: он должен был быть чем-то вроде антихриста (я уже не помню всех этих даниландреевских замечательных терминов), и потому должен был быть абсолютно гениален во всех областях - и как ученый, и как поэт. Однако силы света в самый последний момент на пороге какого-то джугра или еще чего-то такого ампутировали у Сталино все эти способности. Но, тем не менее, воспоминания о них продолжали всю жизнь преследовать Сталина - и отсюда его попытки "быть ученым", писать про языкознание и проч. Ну или можно обойтись и без Даниила Андреева: это напоминает то, как в рассказе "Цветы для Элджерона" (тоже меня очень впечатлившем в детстве) угасающий интелект знает о неминуемости своего угасания, и, даже и впадая в него, сохраняет смутные воспоминания о былом величии.
Возможно, трактат Поршнева о происхождении человека является одним из высших достижений совесткой философии - и потому-то также и в высшей степени воплощает это свойство: с одной стороны, в какой-то мере ход мысли соврешенно паралельный делезовскому в книгах про кино, например, а в чем-то даже и более ясный и отчетливый; мысль, продолжающая оставаться в высшей степени адекватной и сейчас - а возможно, имено сейчас, на фоне Малабу и Мейассу; а с другой - какие-то вызывающие ощущение острой неловкости отчеты о проведенных в домашних условиях опытах с эрдельтерьером Тоськой и рассуждения про то, как неадерталец вывел гомо сапиенса чтобы им питаться в условиях продовльственного кризиса.
Однако, это дает также и основания для надежды: не исключено, что философия на русском языке возможна сейчас - и именно сейчас, на фоне возобновления попыток создания материалистической диалектики нового типа спекулятивными реалистами - как продолжение этой маргинальной, увязывающей в маразматическом многословии и в подростковых теориях, но в то же время порой способной на поразительные озарения, традиции.

2:00pm: Кстати, любопытно было бы сравнить изданный в 70-ые трактат Поршнева о происхождении человека, и ранние романы Сорокина. Кажется, возможность прямого влияния здесь исключена; скорее, проблема людоедства и самопоедания человека является чем-то вроде аттрактора, притягивающего в свои окрестности совершенно различные по своей природе кривые. Возможно, дело здесь в том, что вопрос о самопоглощении действительно являлся центральным для всей ситуации 70-ых и 80-ых; собственно, ведь именно самопоглощение и есть основная опасность, угрожающая диалектике и ведущей к ее неминуемому коллапсу, с другой стороны, именно самопоглощение и оказалось судьбой, уготованной СССР. В некотором отношении гегелевский абсолютный дух является своего рода неандертальцем, который поглощает самого себя - и это самопоглощение не прекращается и в марксистских версиях диалектики (не говоря уже про всякого рода философии различия). Альтюссер, по крайней мере, оказывается способным сформулировать вопрос об избегании подобного самопоглощения как основной вопрос для материалистической диалектики, однако явно не в состоянии на него ответить; на самом деле, ему, конечно, следовало бы не просто задушить, но и съесть свою жену; возможно, врочем, что именно в этом и заключался подлинный смысл его поступка. Однако это самопоедание абсолютного субъекта является, в то же время и возможной отправной точкой для дивергенции; материалистическая диалектика отделяется от идеалистической подобно тому, как хомо сапиенс отделяется от палеоантропа; и именно возможность подобного эволюционного скачка и продолжает оставаться главным вопросом, стоящим на повестке дня.

5:22pm: My tweets

• Wed, 14:36: Even today, the great philosophers are treated as sophists by the priests, and as priests by the sophists. (Meillassoux).

1:46pm: "И, наконец, третий член суда, тот самый Матвей Никитич, который всегда опаздывал, — этот член был бородатый человек с большими, вниз оттянутыми добрыми глазами. Член этот страдал катаром желудка и с нынешнего утра начал, по совету доктора, новый режим, и этот новый режим задержал его нынче дома еще дольше обыкновенного. Теперь, когда он входил на возвышение, он имел сосредоточенный вид, потому что у него была привычка загадывать всеми возможными средствами на вопросы, которые он задавал себе. Теперь он загадал, что если число шагов до кресла от двери кабинета будет делиться на три без остатка, то новый режим вылечит его от катара, если же не будет делиться, то нет. Шагов было двадцать шесть, но он сделал маленький шажок и ровно на двадцать седьмом подошел к креслу."
Это описание судьи в толстовском "Воскресении", возможно, наилучшим образом дает представление о той сфере, которая является подлинным "первовытесненным" современного сознания. Проблема начинается с того, что у нас даже нет терминов, необходимых для того, чтобы описать всю эту область не-наступания-на-трещины, смотрения-в-зеркало-если-пришлось вернуться, и прочих совсем уж личных ритуалов и "загадываний". Все это представляется абсолютно не объективируемым, не подлежащим выносу из сферы персонального. Недаром судья с его двадцать седьмым шажком выглядит столь нелепо: вся эта неназываемая область пронизана некоторым духом неподлинности и фальшивости. Тем не менее, подавляющее большинство современных людей не в состоянии отказаться от того, фальшивость чего они одновременно не могут не ощущать; именно эта необходимость противоречить самому себе и придает всей этой области характер некоторой "постыдности", детскости и слабости. Это именно слабость: поскольку мы знаем, что, в сущности, следовало бы оставить все эти "суеверия"; но все же никак не можем окончательно от них избавиться.
Однако тот, кто решит быть последовательным и усилием воли истребит в себе все остатки этой "детскости", окажется дальше от сути дела, нежели все то непоследовательное большинство, которое поддается слабости. Нежелание полностью отказаться от этой области "детско-суеверного" в конечном итоге связана с тем, что эта область таит в себе - пусть в искаженной и искривленной форме - нечто весьма существенное. Подлинный вопрос заключается в том, каким именно образом это существенное может быть освобождено от наслоений и объективировано.

2:18pm: Марион определяет сущность религиозного как "возможность переживания невозможного". В этом отношении нет никакой разницы между ним и Бадиу и Жижеком: именно материалистическая экспроприация "возможного невозможного" как центральной составляющей "христианского наследия" и лежит в основе "материализма в духе апостола Павла" или "материализма благодати". Собственно (и это явления одного порядка), точно также, как у Мариона феноменология сможет стать по настоящему самой собой, лишь сделавшись "феноменологией откровения", так и для Жижека и Бадиу материализм может сделаться подлинным материализмом, лишь овладев подлиной внутренней составляющей "теологического" (в той же мере верно и обратное: откровение становится тем, чем всегда стремилось, но никогда не могло стать, лишь в рамках имманентности "третьей редукции", или будучи высвобожденным из "теологического узилища" с помощью материлистического прочтения). В определенной мере то же верно и по отношению к проекту Мейассу (его недавняя книга про Малларме показывает, насколько важна для него тема сопреничества с теологией; впрочем, это было достаточно ясно и прежде).
Однако не стоит забывать, что все попытки "оккупировать теологию" начиная с Гегеля подтверждали верность формулы "если ты слишком настойчиво стараешься оккупировать теологию, все закончится тем, что теология оккупирует тебя"; и нет никаких оснований предполагать, что Бадиу и Жижека не постигнет аналогичная судьба (недавняя книга Ноаха Горвица "Reality in the name of God", видящая в предприятии спекулятивных реалистов повод наконец-то избавиться от корреляционисткого подхода к Богу и вернуться к самому что ни на есть традиционому "монотеизму", с Богом-творцом и проч. - симптом, указывающий на неизбежность подобного исхода ).
В то же время, это вовсе не означает, что изначальный тезис о том, что лишь экспроприация внутренней сути теологического позволит материализму быть настоящим материализмом, неверен. Однако проблема здесь в том, что слишком многое принимается на веру: теологии верят в том, что она сама говорит о себе. Но стоит ли это делать? Теология действительно видит свою внутреннюю суть в обеспечении возможности невозможного; однако не идет ли здесь речь об идеологии, которая не дает отчета о действительном внутреннем ядре теологического, но лишь затушевывает его? Точнее же - затушевывает тот факт, что доминирование "возможности невозможного" в самой теологии является не непосредственной данностью, а лишь результатом определенной борьбы.
Действительно ли сутью религиозного является "возможность невозможного", прикосновения к имманентному Абсолюту? В практическом функционировании религиозности этот доступ к Абсолюту в конечном итоге занимает подчиненное положение: вся его суть состоит в том, чтобы служить основанием для идеи награды и наказания, воздаяния, предистинкции, судьбы: то есть обеспечить доступ к области «сил соединения», которая определяет границы каждой сложившейся ситуации и осуществляет переход от одной ситуации к другой; области, которая в равной мере не может быть охарактеризована ни как область абсолютной случайности, ни как область абсолютной детерминированности. И именно эта область является тем неподдающимся секуляризации "остатком", который упорствует, не желая сходить со сцены, и давая о себе знать в самых разнообразных формах: от внимания к астрологическим прогнозам и черным кошкам - до некоторой в высшей степени интимной сферы, в сущствовании которой мы часто не готовы признаться даже и самим себе ввиду ее постыдно-детского, суеверного характера; сферы, в которой мы продолжаем самым несуразным и противоречащим всем нашим убеждениям образом верить в наказание и награду, и в наличие в том, что происходит с нами, некоторой целесообразности.
Именно это отличнейшим образом понимал Паскаль, называя картезианство "бесползеным и неточным": физико-математическое естествознание, математизация мира вполне могут обеспечить доступ к "нечеловеческому"; однако они бесполезны и не точны постольку, поскольку не дают возможности говорить о той области «сопряжения событий», которая интуитивно – и вполне справедливо – ощущается нами как подлинно субстанциальная; как то, что детерминирует нас, не будучи детерминировано нами, оставаясь в абсолютной несводимости к какой бы то ни было из человеческих «способностей». «Картезианство» и философия имманентного невозможного оставляет эту область на откуп суеверию, предрассудкам и, в лучшем случае, теологии, создавая абсурдную ситуацию, характеризующую Новое Время: ситуацию, при которой тот, кто хочет быть материалистом (то есть иметь дело с тем «бытием», которое определяет всякое «сознание» и вообще всякую человеческую «способность», постигать то, что детерминирует «противопложность в самой природе вещей», само не будучи ни природой, ни вещью) – с необходимостью оказывается вынужден быть теологом.
Сутью теологического является не возможность невозможного, а конфликт между "не-необходимой-необходимостью" провидения и пожирающей эту "не-необходимую-необходимость" имманентной невозможностью; приписывания этой необходимости в качестве предиката определенной "воле", "божественному субъекту". И здесь не столь важно, относимся мы к этому конгломерату положительно или отрицательно: если мы считаем, что должны отказаться от "необходимости без необходимости" постольку, поскольку отказываемся от "воли" и от "имманентно невозможного" ее источника, мы точно так же продолжаем оставаться в рамках теологического, как если принимаем "божественное предначертание" в его метафизическо-теологическом виде.
Именно раскол этого "перовсоединенного", определяющего границы теологии и метафизики, и есть условие для появления подлинного материализма. Лейбницевкая идея "контингентной необходимости" являлась одним из первых шагов на пути к подобному расколу; а делезовская «квази-каузальнсоть» - возможно, наиболее существенным ее развитием. Значение Мейассу для современной мысли во многом определяется тем, что его "фактичность", "необходимость контингентного", представляет собой попытку возобновления лейбницеанского прорыва. Однако в конечном итоге и у Мейассу картезианская составляющая "возможного невозможного" оказывается доминирующей (и именно поэтому, кстати, тут не может идти речи и ни о каком преодолении кантианства: поскольку самой сутью критического проекта является возобновления поглощения необходимости-без-необходимости взможным невозможным в новых, де-мифологизированных рамках: подчинение проблемы априорных синтетических суждений проблеме «данности неданного», проблеме условий возможного опыта).
Главным следствием подобного поглощения является то, что область действия «силы соединения» определяется опосредованно и косвенно, через ее негативные признаки: то есть как область, находящаяся в постоянном маниакально-депрессивном движении между «необходимым» и «случайным» и не являющаяся ни тем, ни другим. Интенсивность и значимость той или иной «метафизики» определяется в рамках подобного поглощения тем, насколько она способна сделать это движение движением «для себя», то есть осуществить это раскачивающееся движение внутри самой себя (а не быть лишь одной из точек в его траектории), при этом максимально приблизив друг к другу противоположные полюса, и добившись таким образом максимально возможного напряжения между «необходимым» и «случайным». Очевидно, что «фактичность» Мейассу является именно такой попыткой максимального сближения полюсов необходимого и случайного – причем такого сближения, которое сделало бы движения между этими полюсами непрекращающимся и постоянно возобновляющимся.
Однако сколь бы ни были велики успехи в деятельности по максимальному сближению полюсов необходимого и случайного, они никоим образом не смогут изменить того обстоятельства, что это маниакально-депрессивное движение обеспечивает лишь внешний доступ к области действия «сил соединения». Это – непосредственный результат приписывания «соединяющей силы» какому-либо «субъекту», «воле»; рассматривания ее как вторичной по отношению к некоей предшествующей ей субстацнии. Судьба, предистинкция, награда и наказание, абсолютно случайны с точки зрения божественной воли, являющейся их источником - но, с другой стороны, абсолютно необходимы и неизбежны для тех, кто является объектом действия этой воли. При этом и необходимость, и случайность остаются в равной степени внешними по отношению к той области, которая должна ими определяться: это предикаты, добавляемые к «силе соединения» извне, без того, чтобы существовала какая бы то ни было связь между самой этой силой и тем, что она определяется подобным образом.
Подлинно материалиситческой диалектикой будет та диалектика, которая сможет повернуть процесс этого поглощения в обратном направлении, заставив имманентное невозможное "извергнуть то, что оно поглотило". "Оккупация теологии" возможна лишь при поддержке угнетенного населения внутри самого поля теологического: а таким угнетенным теологическим населением и является контингентная необходимость.

2:03pm: Мои твиты

• Вс, 12:01: Существование хищных парнокопытных или сухопутных крокодилов поражает куда больше, чем какие-нибудь динозавры.

12:55am: Адекватность.
Задачей первостепенной важности является выработка автономного понятия адекватности, полностью освобожденного от подчиненности понятию каузальности. В сущности, уже у Спинозы адекватность означает прежде всего некоторое разъединение и некоторое соединение: отделение аффекта от того модуса противоположного атрибута, на который он "замкнут" и который представляется его причиной - и соединение его с континуумом саморазворачивнаия субстанции. Однако это разъединение и соединение представлено здесь как отделение от одного (ложного) вида причинности и соединение с другой, истиной, каузальной цепью. Адекватность таким образом становится ничем иным, как способностью "быть причиной своих собственных аффектов, и, в конечном итоге, быть свободным, порождая самого себя в соответствии с необходимостью "порядка и связи", идентичного для идей и для вещей. Иными словами, если я адекватен, я не связываю радость и печаль с тем, что представляется их непосредственной причиной, а постигаю необходимое место этой радости и печали в общем развертывании реального, и, таким образом, перестаю представлять себя зависимым от тех или иных внешних факторов, приравнивая себя своим знанием к той субстанциальной необходимости, которая порождает мои состояния.
Делез, по сути дела, воспроизводит практически ту же схему - с той лишь разницей, что у него адекватность как производство самого себя превращается в адекватность как производство нового. Самоприравнивание к Событию и есть ничто иное как "де-терреотриализация" ситуаций, отделение их от их "реальных" причин и подсоединение к "квази-каузальному" континууму событийности. Таким образом, субстанция, в приравнивании к которой заключается адекватность, уже не мыслится как некоторое наличное бытие, которое затем лишь разворачивает свое уже готовое содержание в атрибутах и в последовательности модусов; субстанция не может быть дана иначе как в этом развертывании, и она есть ничто иное как "постоянное прибавление" новых элементов этого развертывания, "вечное возвращение различного" - поскольку то, что вечно возвращается в этом производстве производства и существует только отличаясь от каждого из его конкретных продуктов, то есть постоянно возобновляясь. Поэтому быть адекватным означает быть производителем собственного производства; быть причиной себя как того, что постоянно выходит за пределы всякой наличной ситуации, создавая новую.
Таким образом, понятие "адекватности" продолжает оставаться заслоненным понятиями "каузальности" и "производства" - и, по сути дела, продолжает быть лишенным автономности. Возможно ли мышление "адекватности в себе", первичной по отношению к причинности и не определяемой через нее? Настолько ли необходимо, чтобы разъединение и соединение, которыми определяется адекватность, были именно разъединением и соединением причинных рядов и производственных цепей?
Первым шагом на пути к такого рода автономии адекватности может стать движение, опирающееся на феноменологическую традицию - на хайдеггеровско/марионовскую "онтологизацию" "глубинных настроений". Таким образом может быть выявлена реальность "адекватности" как автономного явления, несводимого к какому-либо другому; для этого необходимо только проанализировать и де-субъектизировать состояния "депрессии" и противоположной ей "подключенности", равенства миру (кстати, и в этом отношении подтверждается верность высказывания Бадиу о том, что мысль все еще не в состоянии мыслить "на высоте капитализма": современный капитализм, не только в своей практике, но и в своем самоосмыслении в рамках "экономии счастья" как раз выводит "депрессию" и "счастье" за рамки "субъективного", относясь к ним как к "реальным" , т.е. онтологически независимым и первичным, факторам - вот любопытная статья об этом, http://www.newleftreview.org/A2916, fosca, спасибо за ссылку). Понятие "аллюра" в "Партизанской метафизике" Хармана является движением именно в этом направлении.
Конечно, подобного рода выявления "феномена адекватности" является только первым шагом. Дальнейший анализ понятия "адекеватного" должен прояснить те внутренние механзимы разъединения и соединения, которыми конституируется эта область - и должен, главным образом, поставить вопрос о возможности и условиях "науки об адекватном" - теории и стратегии, позволяющей приводить всякую ситуацию в наиболее адекватное из всех возможных для нее состояний.

3:29pm: Представим себе человека, которому внезапно перестали повиноваться кнопки и выключатели. Причем никакой технической неисправности нет, на нажатия всех остальных они реагируют, как и прежде, а его - игнорируют.
Это могло бы быть неплохим сюжетом. Возможно, в будущем именно такой будет высшая мера наказания: подобного рода остракизм исключает подвергнутого ему из реальности куда надежнее, чем какие угодно тюремные стены.

2:25pm: Отличтельной чертой неспособности ориентироваться в той или иной области является не неспособность выносить суждения, а неуверенность в том, что эти суждения верны. Тот, кто не чувствует себя в какой-либо сфере "как дома", всегда будет нуждаться в подтверждениии того, что он думает или ощущает по ее поводу, со стороны некоторой внешней инстанции. Наибольшие неудобства это приносит тогда, когда миром, в котором мы не уверены, является мир ощущений - то есть, казалось бы, едничного и не универсального по самой своей природе; в таком случае мы постоянно вынуждены обращаться к окружающим для того, например, чтобы удостовериться, не холодно ли нам. Однако несомненно также и то, что существует те, кто может дать однозначно истинный ответ на подобный вопрос, и избавить нас от самой значимой из помех: поскольку именно невозможность понять, действительно ли нам что-нибудь мешает, мешает нам больше всего. Возможно, основой социума и является подобного рода взаимопомощь в преодолении неуверенности с цель максимального прояснения максимального числа областей и миров.

2:02pm:

• Пт, 12:54: Если Ницше - это явный пример "блог-философии", то Витгенштейн или Спиноза могут считаться основателями твиттер-философии.
• Пт, 13:06: Впрочем, возможно, отсчет следует вести от досократиков. Однако там это было следствием внешних обстоятельств, порчи и утраты текстов.
• Пт, 13:44: В этом отношении твиттер - еще один шаг на пути самоприравнивания к субстанции, превращения пассивных аффектов в активные.

3:41pm: Любопытно, что в противоположность явно новозаветному характеру "Гарри Поттера" (начиная с рождения чудесного ребенка, которого еще в детстве пытаются уничтожить силы зла, и который в дальнейшем, практически в одиночку, призван избавить от них мир - и кончая самопожертвованием, смертью и восресением), "Песни льда и пламени" Мартина очевидно коррелируют с Ветхим Заветом. Мартин куда ближе к "Книге Царств" или "Книге Судей", чем к средневековью; впрочем, возможно это Ветхий Завет так, как он воспринимался в Средние Века (это объясняет присутствие рыцарей и вообще элементы феодальной системы).

3:23pm: Основной тезис "Анти-Эдипа" об онтлогической первичности и вне-человеческой реальности желания может быть понят двумя протиовопложными способами. С одной стороны, реальность желания может предполагать наличие некоторой космической силы, витального потока, являющегося подлиным основанием всякого бытия: любое сущее реально лишь в той степени, в какой представляет из себя произведене, актуализацию этого виртуального потока, застывший на мгновение сгусток желания. Очевидно, что в таком случае мы имеем дело с некоторым вариантом "метафизики воли": всякое сущее рассматривается как "ценность", существующее лишь постольку, поскольку оно "оценивается" и полагается в качестве оцененного так или инае стоящей за ним и инвестируемой в него "волей". Задачей же мысли становится сделать это желание как таковое объектом мышления; познание ее именно в ее осовбожденном, не-инвестированном виде, как то, что отлично от всякой кодификации, от всякой инвестиции в "большие единства", что существует лишь во всегдашнем выходе за пределы всякой актуализации, всякого сгущения. Именно так интерпретиурет тезис о реальности желания Жижек в своей книге о Делезе.
Однако реальность желания может означать и нечто иное: а именно, реальность и первичность той сверх-ценности, которая, мигрируя между различными зонами и соединениями, наделяет те или иные из них - будь это микробы, айфоны, гелоицентрическая картина мира, или Ариэль Шарон, некоторого рода "притягателностью" и "сверх-значимостью". Онтологическая первичность желания обозначает, что такого рода "притягательность" или "интересность" не должна объясняться путем ее редукции к тем или иным - социологическим, биологическим, и каким угодно другим - факторам; напротив, это распределение эрогенных зон по поверхности реальности (это, конечно, несколько фигуральное выражение, поскольку сама эта поверхность и есть ничто иное как сцепление сцеплений, изменяющая конфигурация эрогенных зон) и есть то первичное основание, исходя из которого и следует объяснять что бы то ни было иное. Эта "сверх-значимость", неожиданно приобретаемая тем или иным ситуативным сочетанием, также не предполагает существования некоторого "резерувара" сверх-значимого, "вложение" которого объясняет и обосновывает "желанность"; такого рода резервуар, "желание" как таковое - лишь тень, сопровождающая перераспределения "значимости", и получающая свою реальность лишь от реальности этих перераспределений.
Само собой, это вовсе не означает, что эта "сверх-значимость" является некоторым герметичным "фактом", о котором ничего не может быть сказано и который может стать лишь объектом описания. Напротив, таким образом понимаемая реальность желания делает возможной своего рода "науку о притягательном", или "науку об интересном", объектом которой явяляются автономные закономерности, управляющие процессами перераспределения сверх-ценности. (Такого рода наука представляет собой наиболее радикальный вариант секуляризации теологии, поскольку делает объектом имманентного рассмотрения центральный вопрос всякой теологии - вопрос о благословении. Только таким образом может быть выполнена задача "материалистической экспроприации" наиболее внутренней "собственности" теологического).
Концепт "машин желания" ясным образом указыает именно на подобного рода понимание реальности желание. С другой же стороны, концепция желания как "прозиводящего", как "производства производтва" не менее ясно указыает на замещение этого понимания первым. Реальность желания как реальнсоть перераспределиня сверх-ценного коллапсирует в реальность желания как "вирутального потока". Именно этот коллапс и является истиной "Анти-Эдипа"; и именно эта развилка между двумя возможными интерпретациями реальности желания продолжает оставаться определяющей для материалистической диалектики в ее нынешнем состоянии (Бадиу, Негарестани, Мейасу и Харман представляют собой различные "миксты" этих двух векторов, с разной степенью преобладания того или другого).

1:44pm: Один за всех и все за одного
Сделка Шалита лишь реализует тот принцип, который определяет образ действия каждой из участвующих в ней сторон, делая его содеражнием их сознания. Речь здесь идет о том различии, от которого абстрагиуруются те, кто приравнивает палестинский (и, шире, исламский) терор, направленный против Израиля и Запада, и ответный терор со стороны Запада и Израиля. Палестинский и исламский терор действует по модели "один за всех": единица, тот или иной конкретный человек (или несколько таких единиц) становятся мишенью терористического удара, который при этом оправдывается тем, что эти единицы отвественны за действия, совершаемые "всеми" (за оккупационную политику Израиля в целом, за агрессию и экспансию США, и т.д.). Ответный же теро действует по противоположной модели "все за одного" (то есть пресловутого коллективного назаказания): все население Газы рассматривается как несущее ответсвенность за действия правительства Хамаса (или даже тех единичных боевиков, которые обстреливают израильские города), все население Ирака рассматривается как ответственное за действия Саддама Хусейна; или, в предельном варианте, все соседи уничтожеаемого в "точечной ликвидации" терориста рассматриваются как ответсвенные за то, что совершено им.
В сделке Шалита каждая из сторон остается верной своему принципу функионированию: Израиль отдает палестинцам "всех" (множественных, "больше тысячи") заключенных за одного Шалита; палестинцы же, напротив, отдают одного за всех. Однако суть обмена состоит в том, что каждая из сторон является не только отдающей, но и получающей: распределение "одного" и "всех", которое в обычной ситуации полностью происходит на территории противоположной стороны, здесь оказывается перекрестным и пересекает разедляющую стороны границы. Именно благодаря этому явной становится обычно скрытая дополнительность двух модусов действия: по сути дела, "один за всех" и "все за одного" - это лишь две противоположные стороны одной и той же экономии "подсчета как одного" (в котором, как верно замечает Бадиу, гомогенизирующее действие объединения не может осуществляться без наличия того "многого", которое оно гомогенинизирует и подсчитывает как одно, и которое оно поэтому беспрестанно воспроизводит).
Впрочем, еще важнее тот факт, что внутренним содержанием этой экономии подсчета многого и единого является распределение совпадений: и в том, и в другом случае жертва становится жервтой в силу того простого факта, что она "оказалась на определенном месте в определенное время". Именно совпадение является тем непроницаемым ядром, вокруг которого совершается круговорот многого и единого.

3:59pm: Embassytown
Пожалуй, главное в новом романе Мьевилля - это преодоление стратегии двойного резонанса и победа над невозможным как таковым. Вообще говоря, фигура резонанса между двумя сериями, ведущая к возникновению парадоксального объекта, является для Мьевилля некоторой константой. В этом отношении "Embassytown" не исключение: в центре его находится Язык, продуцируемый двумя одновремено разворачивающимися и различными речевыми потоками. Таким образом, язык - сам по себе невозможный и парадоксальный объект; но до поры до времени он является таковым лишь для людей, которые вынуждены для овладения им производить посланников-клонов; постоянно синхронизиуясь друг с другом, они обеспечиивают людям доступ к этому Неовозможному, соединяющиему слово и мысль, означающее и означаемое.
Однако основой всего сюжета является поворот, в результате которого Язык превращается в невозможное и для самих его Хозяев-Носителей: минимальный дисбаланс "невозможного посланника" ЭзРа, взаимная ненависть двух его составляющих, минимальная дискоординкция, постоянно расштаывающая координацию, но не нарушающая ее, делает эту невозможность Языка в себе невозможностью для-себя: Хозяева подсаживаются на тот постоянно выходящий за пределы самого себя Язык, и эта наркотическая зависимость лишает их способности нормально функционироввать.
Но вот что представляется наиболее существенным: в более ранних текстах Мьевилля пребывание в подобного рода парадоскальном резонансе являлось ключом к решению проблемы. Так, например, в "Крысином короле" формула "один плюс один равняется одному", благодаря которой главный герой осознает, что существование одновременно в качестве крысы и в качестве человека, в ситуации не-выбора между этими двумя сериями, является его главным преимуществом, позволяет ему одержать окончательную победу. Основным содержанием здесь была победа невозможного резонанса над невозможным ускользанием, невозможным Дудочника. И, аналогичным образом, в "Вокзаел потерянных снов" победа над мотыльками, питающимися содержимым человеческого сознания и испражняющихся кошмарами, становится создание резонанса между двумя сериями нечеловеческого: автоматизмом составного искуственного интеллекта, и нечеловеческойл логкиой Ткачае, соврешентсвующего только одному ему видимый хаос текстур Мировой Паутины.
Однако в "Embassytown" невозможное резонанса является главным препятствием, которое следует преодолеть. Суть проблемы - в наркотической зависимости от невозможного как такового; зависимости, объединяющей как людей, так и не-людей; а главным вопросом становится вопрос о том, каким образом можно избавиться от этой зависимости (причем ключом к ответу является выявление указывающего жеста как подлиной основы языка). Несмоненно, речь здесь идет о просвещении в духе Брассье (на несомненную связь с которым указывают также и рассуждения о соотношении метонимии и метафоры)- но без его нигилистической составляющей. Результатом просвещенческого действия со стороны причастных к подлинной субстанциальности Внешнего, к его космическому "всегда", становится излечение от невозможного - в том числе и прежде всего от невозможного резонанса; однако обратной стороной невозможного вовсе не является "угасание". Непостижимый характер нечеловеческого, создающий ситуацию полной отделенности человеческого города и нечеловеческой планеты, блокирования нечеловеческого в его удушающей непонятности, оказывается всего навсего идеологической мистификацией: мы вовсе не обязаны есть то, что нам дают в темноте.

2:09pm: Приснился длинный сон, заканчивавшийся фразой: "неизменность в изменчивости: постоянность фрактала при изменении фактора".

5:33pm: Вот, что, пожалуй является, подлинным фатализмом - при этом ни в коей мере не противоречащим свободе выбора: те или иные события в любом случае произойдут, но они вовсе не обязательно произойдут с нами. Единственный - но при этом и решающий - наш выбор состоит в том, быть ли теми,с кем события происходят.Это, в том числе, означает так же, что пост-фактум выбора никогда не существует: поскольку мы - это совокупность произошедших с нами событий, то те "мы", которыми мы являемся на настоящий момент, никак не могли бы выбирать по другому (просто потому, что в таком случае это были бы уже не "мы").
При этом, однако, следует добавить: поскольку события не отделены одно от другого, а представляют собой континнуум совпадений, движение перехода от одного к другому, то, в некотором смысле, с нами происходят все события. Выбор заключается, таким образом, лишь в том, в какой степени мы способны преодолеть первичное вытеснение, отделяющее нас от континуума совпадений и представляющая его непрерывность, его "всегда +1" - как нехватку и невозможное. От этого зависит, насколько большой участок событийной кривой окажется для нас освещенным и вырванным из тьмы смутного и неотчетливного - то есть насколько протяженными окажемся "мы сами".
Именно поэтому смерть - это всегда только неузнаное совпадение. И если капитализм - это власть нечеловеческого как смерти и как невозможного, то коммунизм - это власть нечеловеческого как совпадения и бессмертия.

10:57am:

Заглавная новость в вай-нете: невеста задавила шестидесятидвухлетнего мужчину, возвращавшегося с другой свадьбы.
It's good to be back home.

Posted via LiveJournal app for iPhone.

6:14pm: Делез и спекулятивный реализм
Аудиозапись моей лекции в МФК