herr_und_knecht's Journal

4:47pm: Гилад по прежнему шалит в плену.
А вот еще, я думаю, нужно было бы принять такой закон: чтобы солдат, попавший в плен,  имел право передать время, там, в плену, проведенное, любому осужденному на тюремное заключение - по собственному выбору; чтобы оно этому заключенному засчитывалось как часть отбывания срока. А то ведь получается, что пленный безо всякой вины со своей стороны проводит за решеткой несколько лет.
Можно было бы, конечно, чтобы и у родственников погибших в плену, вроде Рона Арада, было аналогичное право на осовбождение приговоренных к пожизненному заключению. Но тут с Игалем Амиром возникнет проблема. Так что родственников, пожалуй, вычеркиваем.

5:50pm:

Стрыкало (спасибо kusha за то, что он привлек к нему мое внимание) безусловно, представляет собой очень любопытное явление: здесь оказывается явленной навязчивость в ее наиболее чистом и концентрированном виде. Обычный хит все же прилагает минимум усилий для того, чтобы прикрыть эту силу повторения, актвиный элемент "хитовости", амортизиурющей психологичностью; но именно этот слой воображаемого, смягчающий и одомашнивающий императив навязчивости, у Стрыкало отсуствует. Здесь непосредственно явленно символическое: механизмы, определяющие границы восприятия реального, не столько то, что "думают все", но то, на фоне чего "все" только и могут "думать" (в некоторой степени аналогией здесь являются тексты Ханоха Левина). И механизмы эти состоят из разрозненных интонационных фигур, привязывающихся одна к другой: бессознательное структурировано не как язык, а как ритурнель, то есть как навязывающая себя цепочка интонационно-голосовых движений. Слова и смысл здесь возводятся к своему пластическому истоку: в некотором смысле, это - осуществление мечты Вагнера; тотальное произведение искусства, восстанавливающее первоначальный миф, миф, содержащийся в повседневной реальности лишь в виде разрозненных и приведенных в более или менее когерентное состояние осколков, и позволюящее слову вернуться к своему истоку в музыке. Воображаемое приручает ритурнель, выхватывая из речевой повадки, движения голоса, те или иные куски, и замыкая их в рамках того или иного непротиворечивого "взгляда на мир". Однако все эти "взгляды" и "мнения" вторичны: они обладают силой убеждения лишь постольку, поскольку они наследуют ее от языка-в-состоянии-подключенности-к-субстанции, к пластической материи. И именно такой активированный язык, язык, каждым изгибом своим прилегающий к субстанциальному, а потому нерасчленимый и неостановимый в своем движении, и выходит на поверхность в "Рустеме", "Первомае" и "На каене".

6:02pm: Я вот что-то не пойму.
На пляж Калия не пускают одиноких палестинцев, утверждая, что они публично занимаются онанизмом.
А в бар "Рогатка" не пускают солдат в форме. Но публично занимаются онанизмом почему-то не солдаты в баре "Рогатка", а совсем другие люди.
Update:
Порекомендовал музыкальное сопровождение.

6:17pm: Сутью блога, особенно ясно проявляющейся в ЖЖ, является эгалитаризация интересности. Это – революция, направленная против "звезд" и "знаменитостей", экпроприующая у них право быть преимущественным объектом внимания. Собственно, здесь продолжается основополагающее движение современности, состоящее в том, что бывшее ранее привелегией избранных становится доступно всем. Капитализм эмансипирует "право на внимание", делая его независимым от обстоятельств рождения, принадлежности к тому или иному сословию и так далее. Человек становится объектом интереса без всякой зависимости от того, кто его отец и каков цвет его кожи; право на интересноть гарантируется исключительно мерой вложенного труда, а еще точнее – способностью создавать новое благодаря затраченному труду. Способности, реализуемые в труде, создающем новое – вот что требуется, для того, чтобы вами интересовались; и чем больше это новое – тем больше будет интерес к тому, во что вы думаете, во что одеваетесь, что вы едите, с кем спите.
Однако подобная эмансипация внимания еще не является окончательной. Подлинно освобожденный интерес – это интерес, доступный всякому, независимо от проихождения, цвета кожи – но также и независимо от его способностей и от реализующего их труда. Именно это и осуществляет ЖЖ: по сути дела, в своей основе, это – интервью, которое каждый берет у самого себя. Обмен, лежащий в основе экономики ЖЖ, может быть описан следующим образом: вы интересуетесь мной, а я взамен интересуюсь вами. Каждый превращается в преследующего самого себя паппараци, благодаря тому что каждый готов предоставить подобную возможность всем остальным.

7:46pm:  Вчерашняя речь Натаньягу в своей важности, интересности и результативности вполне сравнима с матчем на кубок конфедерации между сборными Ирака и Южной Африки, закончившимся со счетом 0-0. Впрочем, скорее это было упрaжнением в другой игре, весьма популярной в нашем детском саду:
Да и нет не говорить, палестинское государство черное и белое не называть.
Вы поедете на бал?

4:43pm: Обитаемый остров
Основной проблемой Обитаемого Острова, несомненно, является вопрос "обратной стороны".  Фильм в этом отношени лишь проясняет то, что, по большому счету, должно было бы быть совершенно понятно уже и из текста Стругацких, который лишь в состоянии какого-то невероятного помутнения рассудка можно счесть "антитоталитарным".  Но и о простой апологии "просвещенного авторитаризма" речь тоже не идет. Растановка очень проста - и в своей простоте значима отнюдь не только для СССР 70-ых и даже нынешней РФ.
С одной стороны, группа функционеров-бюрократов, "неизвестных отцов", в руках у которых находится власть - и которые оболванивают массы с помощью "пропаганды". С другой, противостоящие им диссиденты, которые ничем не лучше, точно такие же выродки, и собираются ту же "пропаганду" использовать в собственных целях. И вот, среди всех этих выродившихся сил, неожиданно появляется революционное начало-Максим - "жить не по лжи", "будьте реалистами - требуйте невозможного" и прочий 68 год и политика истины  в каких угодно проявлениях. 
Революционное начало обладает достаточной интенсивностью и притягательностью; ему даже удается оболванивание прекратить, башни с центром взорвать, и так далее. Но тут-то и выясняется главное: за функционерами-бюрократами, за "политбюро", неразличимо сливаясь с ним, стоит нечто Иное. Собственно, выявление этого Иного,  его отделение от "политбюро", и было главной задачей "революционного начала". И вовсе не идеология и не башни были главным - можно обойтись и без них. Это, пожалуй, даже и к лучшему, что башни унитожены. Наивные идеалисты теперь прозреют - и станут работать под руководством понимающих ситуацию Странников, избавих тех от необходимости иметь дело со всякими патологическими "умниками", "папами" и прочими. Будут вместе "бороться с инфляцией" и "топить субмарины". "Открытый финал" - тоже порождение какого-то помутнения сознания: все в высшей степени ясно.
И тут не столько важно, является ли это "иное" личной персонфикацией Юрия Владимировича Андропова или каких угодно других офицеров госбезопасности; осознавшие "что такое инфляция и голод" Максимы с тем же успехом могут стать "новыми философами" или депутатами европарламента. Тут важна сама структура. Ну и, конечно же, то неминуемое осложнение, о котором Обитаемый Остров умалчивает, но суть которого проясняется в дальнейшем: за другой стороной всегда стоит другая другая сторона, причем тавтологически с ней сливающаяся: подобно тому, как Странник в свое время был неотличим от "политбюро" отцов, сам Странник неотличим от странников - и будет предпринимать все усилия, чтобы эти странники как-нибудь ненароком не выскоичили у него из-за спины - до тех пор, пока и на него не найдется очередного юноши-идеалиста. Вообще говоря, "Анти-Эдип" и "Mille Plateaux", безусловно, лучшая параллель "Обитаемому Острову" и "Жуку в муравейнике" - хоть Делез с Гваттари и не братья.

6:04pm: Историчность истины заключается не в том, что бывшее ложным вчера становится истинным сегодня, а в том, что ставшее истинным сегодня становится истинным для всех вчера. То есть, иными словами, все прошлое подсоединяется к настоящему и трансформируется так, что его истина вообще перестает существовать. (То есть, чтобы было яснее: если сегодня выяснилось, что Сталин/Петр Первый/Бен Гурион - изувер и тиран, /это к примеру, обсуждение сегодняшнней истины Сталина и прочих не входит здесь в мои намерения, и я не утверждаю, что она именно такова/ то это значит, что он всегда был изувер и тиран; а завтра, например, может выясниться, что Сталин - великий революционер и освободитель, и это будет значить, что он и сегодня был революционер и освободитель, и эта завтрашняя истина будет ничуть не менее истинной, чем сегодняшняя, а то сегодня, в котором Сталин - изувер и тиран, просто перестанет существовать, вместе со всем прилагающимся к нему прошлым, в котором Сталин всегда был изувер и тиран. И неверно будет говорить, что мы ошибались, думая что Сталин изувер и тиран; неверно будет вообще утверждать, что кто бы то ни было когда бы то ни было что-то такое думал).
Однако в то же время мы все же сохраняем память об этих вчера, когда мы думали по другому - хотя их больше и не существует, и хотя эти вчера для нашего сегодня больше уже не существуют, и их заменили другие вчера. И сохранение этой памяти (являющейся делом всякого рода историко-филологических дисциплин), несмотря на всю свою раздражающую неактуальность, несмотря на всю свою приверженность пребыванию в неистинном, все же необходимо - хотя бы в качетсве ликторов, которые несут перед празднующей свой триумф нынешней истиной пучки с розгами и секиру, напоминая ей о том, что она сама в любой момент может смениться новой, и что, вобще говоря, хотя  время и находится во власти истины, сама истина - не более, чем служанка совпадения (и что хлещущее отскакивание розог вчера, способное лишь оставлять следы на теле, упорствующем в своей нетрансформируемости, и отрубающее проникновение секиры настоящего, разделяющей соединенное - лишь два атрибута, выражающие общую субстанцию).

2:49pm:

Любопытно, что на улицах израильских городов практически полностью отсутствуют часы. Неслучайность этого факта подтверждается очевидной бесплодностью попыток что-либо здесь изменить: часы перестают работать. Причем с течением времени скорость этого процесса явно убыстряется: иерусалимские часы-термометр на углу Яффо и Хелени а Малька хоть и были единствеными в городе, но все же работали много лет, пока окончательно не уступили натиску среды где-то в середине девяностых; а вот аналогичные часы на площади Рабина в Тель-Авиве, появившиеся недели две назад, уже вчера вышли из строя. (Отто Вейнингер, как известно, утверждал, что у евреев отсутствует ощущение времени и в этом они сходны с женщинами. У  меня, кстати, тоже нет наручных часов, а все, которые когда-либо были, очень быстро ломались. Но я всегда точно знаю, сколько времени).

3:40pm: Из комментариев
Каббалистический большевизм

2:32pm: Лесной футбол
Приснилось футбольное поле, посреди которого растут высокие деревья. В ходе игры футболисты прячутся за ними друг от друга. Особенно опасным и требущим большого умения считается удар по воротам из-за дерева.
Посреди ворот, впрочем, тоже растет дерево: это, с одной стороны, затрудняет задачу нападающего, но также создает трудности и для вратаря: находясь по одну сторону дерева, он не может в прыжке отразить мяч, летящий во вторую половину ворот.

3:56am: Новое, появляясь в мире, всегда вызывает сопротивление среды, некоторого рода замутнение и тряску, являющиеся следствием противодействия реактинвых сил. Иногда, если трясет слишком сильно, новое отступает - но лишь затем, чтобы через некоторое время предпринять слеующую вылазку.
Очевидным примером этого является человеческая сексуальность и ее двойное начало: в 3-5 лет, сопровождающееся всякого рода потрясениями эдипальности, и прочими волками на дереве; и, затем, после временного отступления латентного периода - в подростковом возрасте.
Однако это верно не только для индивидуального развития: здесь примером может служить хотя бы пробуждение сил имманентизирующией современности в 13 веке, которое затем, наткнувшись на тряску в виде чумы, отступает, однако лишь для того, чтобы вновь предпринять наступлении по прошествии двух столетий.
И, безусловно, то же самое верно и по отношению к революционным проектам 20 века: их отступление, вызванное чрезмерной тряской национал-социалистической Германии, коммуснистического СССР и мировых войн , безусловно является временным. И, возможно, этот латентный период окажется куда короче, чем мы склонны предполагать.

6:00pm: Португальская и не только девочка
"Добавим, что международное сообщество понимает, что [биологические]семьи, даже самые проблематичные, играют незаменимую роль в жизни детей и юношей, и что очень мало можно сделать без их сотрудничества и вмешательства. И что, кроме этого, эти семьи имеют неоспоримые права перед вмешательством Государства" - вот что, собственно, является главным во всей этой истории (то есть не относится к патологической области "тупая-Россия-поднимается-с-колен-за-счет-счастья-ребенка-европейцы-крадут-русских-детей").
Это решение судьи - квинтэссенция того, что Бадиу называет "демократическим материализмом": основанием всего, краеугольным камнем, сокрушающим все прочие аргументы, являются "права человека" как биологического вида - то есть право человеческого животного свободно осущетвлять все потребности, диктуемые его видовыми свойствами - ну и, конечно, не в последнюю очередь воспитывать собственных детенышей.
Нельзя, впрочем, сказать, что подобные "неоспоримые права" вовсе безосновательны - по крайней мере, если речь идет о современном государстве. Право биологической семьи, по сути, это право стечения обстоятельств: совпадения, заключающегося в том, что данный ребенок родился именно у этих родителей. Проблема здесь, однако, в том, что обстоятельства рождения - это лишь одна из многих констеляций возможных совпадений. В случае португальской девочки, например, к этой констеляци добавляются другие. А совпадение по рождению - как это, впрочем, всегда ему свойственно, - колапсирует из безначальности и стечения обстоятельств в глубины "абсолютного начала".
Функция государства, вообще говоря, должна заключаться в обеспечении"диктатуры совпадения" - то есть защите стечений обстоятельств от покушений со стороны всякого рода "архе", со стороны "начал" (и прежде всего - племенно-родового), которые, отрицая свой собственный статус "стечения обстоятельств" (который только и придает им какую-бы то ни было силу), пытаются самозванно подчинить себе обстоятельства, пред-определить все будущие совпадения исходя из прошлого, раз и навсегда случившегося. И случай португальской девочки со всей ясностью показывает границы эффективности "демократического материализма" - поскольку здесь речь идет именно о такой ситуаци, в которой современное либерально-демократическое государство со своей функцией "гаранта совпадения" не справляется.
Однако - в условиях современного государства - право семьи все же предпочтительнее права государства, поскольку последнее, если уж пойдет на попрание "биологического порядка" - то не ради обеспчения власти совпадений, а ради какого-ниубдь еще более изначального "архе", в котором отстутствует даже и та степень случайности, что все же сохраняется случайностью рождения. Но, в принципе, ничего идеального в ситуаци воспитания ребенка в биологической семьи нет - куда предпочтительнее ситуация, когда общество, гарантиурующее "диктатуру совпадений" (то есть отстутсвие репрессивности и не-подчинение развития ребенка какому бы то ни было "началу") заботится о воспитании детей, скажем, с года или двух, а родители располагают временем для иных занятий (а с детьми встречаются, скажем, во время каникул или на выходные). Но это уже несколько иной вопрос.

6:05pm: Путь туда и путь обратно всегда пролегают через одну и ту же точку: существуют "пункты переключения", через которые проходит линия фронта. Используя терминологию ХаБаДа, можно сказать, что борьба ведется между двумя видами глупости: глупости нечистой и глупости святой (именно превращение одной в другую является средством имманентизации невозможного и превращения "материального в божественное"), то есть между бессмысленностью, которая рассеивает и разрывает на части - и бессмысленностью, освещенной высшим смыслом, рассеиванием, которое может быть удержано в своей множественности и не переставая быть множественным. Уровень неясного, которое может быть прояснено именно в своей неясности, постоянно изменяется; и именно точки границы между проясним и не-прояснимым неясным являются точками наибольшего риска - но также и наибольшего выигрыша. В какие-то моменты подобными точками служили сексуальность, алкоголь, кино (а еще раньше, возможно - жертвоприношения, или естественные накуи, на тот момент неотличимые от магии). Очевидно, что сейчас главным рубежом является интернет: это пространство, находящееся в постоянном колебании между рассеивающим отстутствием смысла - и смыслом, являющимся на настоящий момент максимумом возможной осмысленности (и потому далеко опережающим концептуальные ресурсы, сформированные предшествующими ситуациями с их собственными пунктами переключения, оставшимися в глубоком тылу).

7:13pm: Политика расклеивания
Главным политическим вопросом всегда является вопрос о склеивании и расклеивании (вопрос о враге или же вопрос о союзнике - это лишь два модуса этого вопроса, который, в свою очередь, является специфически политической модификацией вопроса о подсоединении, то есть о совпадении). Пожалуй, вся повестка дня израильской политики на настоящий момент определяется проблемой склеивания "сионистского" и "национального". Необходимо различать два обычно накалдывающихся друг на друга факта: 1) сионизм является проектом радикальной секуляризации иудаизма как универсальной религии абсолютного действия; осуществляется эта секуляризация путем превращения абсолютно первичного галахического действия в абсолютно первичное политическое действие; и 2) осуществлялась эта радикальная "политика истины" как политика, ставящая себе целью создание национального государства. Иными словами: сионизм никогда не был ничем иным, кроме как национальным движением; однако это вовсе не означает, что он не может стать ничем иным, кроме как национальным движением.
Именно "сионизм без национального", или "сионизм без еврейского" (однако важно, что второе подчинено первому: именно в этом коренная ошибка "хананейцев", пытавшихся избавиться от еврейского, но схоранить национальное) должен быть главным лозунгом настоящего момента. Современная израильская ситуация определяется своего рода "шантажом национального" (который вполне сродни тому "эдипальному шантажу", который Делез и Гваттари приписывают Фрейду): те, кто хочет "политики истины", должны "в нагрузку" к ней получать ее национальное исполнение; те, кто не хочет национального, должны отказаться также и от радикальной секуляризации и абсолютного в политике. Собственно, главным вопросом здесь является следующее: коллапсирует ли "пост- сионизм" (изначально движимый вполне закономерным ощущением "просроченности" и несостоятельности национального) в клерикальный анти-модернизм (один из симптомов этого коллапса весьма показательным образом обсуждается здесь) и анти-сионизм, или же окажется лишь этапом на пути к освободившемуся от национального и еврейского сионизму абсолютного действия.
И, конечно, Израиль здесь - не исключение, а, скорее, симптом. Поскольку, вообще говоря, именно этот вопрос стоит сейчас перед всем "демократическим материализмом", перед всей окончательно сформировавшейся после Второй Мировой Войны системой "либеральной демократии", как огня, боящейся всякой истины, поскольку за ней скрывается призрак "тоталитарного": она может либо присоединиться к анти-модернистскому фундаментализму (в этом отношении показателен случай Фуко, поддержавшего иранскую революцию именно потому, что "шах на сто лет отстал от современности", то есть от "пост-современности") - неважно, в исламском, православном, католическом или каком угодно другом исполнении (впрочем, исполнение почти наверняка неминуемо все же будет именно исламским, поскольку ислам в нынешнем мире все в большей степени выполняет роль "религии par excellence'), либо оказаться шагом на пути к освобождению радикальной секуляризации и политики абсолютного от "впадания в нигилизм" - в двух разновидностях этого впадания, олицетворяемых СССР и национал-социалистической Германией (именно необходимостью подобного освобождения, кстати, и объясняется интерес нынешних радикально левых политических философов к Шмитту, Юнгеру и прочим представителям консервативной революции: речь идет о "высвобождении" того виртуального и неосуществившегося, которое находится в "точке схождения" лучей коммунистической и консервативной революций; и здесь точно так же следует сказать: несомненно, и советский коммунизм, и немецкая консервативная революция в том виде, в каком они существовали, были нигилизмом и рессентиментом; однако это не значит, что они не могут быть ничем иным, кроме нигилизма и рессентимента).

3:22pm: Вот тут начальник музея Холокоста разочарован тем,  что римский папа в недостаточной степени выразил сожаление. А Барух Марзель и Итамар Бен-Гвир, вдохновляющиеся, вероятно, примером Филиппа Красивого, обратились в суд с требованием запретить Бенедикту XVI выезд из Израиля - пока не вернет украденную храмовую Менору, кажется, или еще что-то такое.
Я думаю, следует быть более радикальным: запрещать выезд из Израиля всякому иностранцу, который  в недостаточной степени сожалеет. Устроить в аэропорту Бен-Гурион специальные пункты выражения сожаления, а тех, кто недостаточно выразительно сожалеет не выпускать - до тех пор, пока не осознают и не станут сожалеть по настоящему.

3:47pm: Приснились восставшие рабочие с лозунгом: We feed the food, why doesn't the food feed us?

12:06am: Справделивости всегда следует посторониться ради того, чтобы победила истина.

2:17am: - Штирлиц, какого цвета у меня трусы?
- Красные в синий горошек.
 - Вот вы и попались! Цвет моих трусов вы могли узнать лишь из передач русского телевидения!

10:14pm: Кстати, то же соотношение между трудом и ленью, о котором идет речь здесь, характеризует противостояние "Реала" и "Барселоны". "Реал" в его нынешнем виде - воплощение капитализма как таковго: унылый и беспрестанный труд, копошение в обороне, вознаграждаемый, как водится, ближе к концу времен (окончанию периода или матча) всплеском неожиданного избытка под названием Рауль или Игуэн; а после -опять унылое трудолюбие без конца, и тусклая фигура Хуанде Рамоса у кромки поля как аллегория труженника и выжимания пота из всего, что движется - прежде всего, из самого себя. Вобщем, нынешний "Реал" - триумф реактивности, каки указывают первые буквы его навзания.
Барселона же, напротив, противопоставляет свое "бар" протиовнаправленному "раб", лежащему в основании всякгого трудолюбия. Именно лень здесь является подлиной движущей силой: сколь бы ни велики были интенсивность и точность движений, свою силу и основание они черпают в некоторой изначальной расслабленности и рассеянности; избыток не выжимается - он присутствует, и вопрос всегда заключается в том, будет ли он материализован, сможет ли обрести тело в виде квантифицируемого результата.
Унылое трудолюбие кичится своей эффективностью, порой оно кажется всепобеждающим. Однако рано или поздно оно подавится своей собственной убогостью и умрет от отвращения к самому себе. Будем надеяться, что произойдет это не далее чем в следующую субботу.

6:19pm: Фильмы про партизана и фильмы про дезертира могут быть объединены в общей категории "фильмов про сбой". И для партизана, и для дезертира, реальное, субстанция, существуют как то, на что наталкиваются посередине, как то, что всегда проскакивается и пропускается. Всякий фильм про партизана и дезертира - это своеобразная "проверка на дорогах", то есть попытка фиксации проскакиваемого, показа его именно в качестве такового, в качестве сбоя. Субстанция сама по себе здесь никогда не делается объектом, она всегда остается или впереди, или позади, и единственный способ сделать ее объектом внимания - это "проверка", благодаря которой мы удостверяемся в том, что имела место "кфицат а-дерех", перепрыгивание, благодаря которому путь оказался пройден быстрее, чем предполагалось.
В некотором отношении квинтэссенцией этого вида фильмов является "Враг общества номер 1" Рише. Основным типом соприкосновения, повторяющимся дважды, здесь является застревание-в-процессе-перебрасывания. В первой части в процессе нападения на тюрьму Жак Месрин пытается перебросить через ограду сумку с оружием, и она застревает, повисая на колючей проволоке; во второй, когда они вместе с Бесом-Амальриком переходят вброд реку, Месрин бросает на другой берег опять-таки сумку, на этот раз с деньгами. Сумка не долетает, и ее уносит течение.
Подобного рода застревание-в-перепрыгивании является и внутренним механизмом функционирования самого Месрина. Объединяя в себе черты дезертира и партизана, он движется от упорядоченности армии и мелко-буржуазной нормальности к хаосу абсолютного преступления, но отказывается исчезать в его глубинах, пытаясь удеражаться в состоянии нерегулярной регулярности путем политизации собственной деятельности. Однако, как совершенно верно указывает ему похищенный миллионер, революционером Месрин так и не становится: существующие политические партии и организации, включая "красные бригады", вызывают у него недоверие ввиду своей чрезмерной упорядоченности. Месрин существует лишь в движение туда-и-обратно; его архетипическое преступление, также повторяющееся в обеих частях - это ограбление одновременно двух банков, находящихся по разные стороны дороги (и здесь Месрин также застервает - при выходе из второго банка его арестовывают). Вообще говоря, именно бесконечное повторение того же самого является основным содержанием второй части: повторяется, причем практически в том же самом виде, все, что было в первой. Субстанция может быть дана лишь в непрекращающемся, постоянно возобновляющемся и повтоярющемся движении, колебании между двумя сторонами, как то, что перескакивается - а если и появляется, то только в своем сопротивлении перескакиванию, как помеха. Лодка, скользящая по поверхности воды, всегда ускользает от внимания Месрина; партизан-дезертир может только прыгать - до тех пор, пока не застрянет окончательно, расстрелянный в упор из десятка автоматов: конец, о неизбежности которого было известно с самого начала.

3:59pm: Лен-in


Никто еще, кажется, не обращал внимания на то, что покушение Игаля Амира на Рабина было повторением: в основных своих деталях оно практически полностью воспроизводит сцену покушения на Ленина (причем именно в версии из фильма Ромма). И там, и там покушение происходит после митинга; в обоих случаях митинг завершается пением; и Ленин, и Рабин направляются к машине (причем Рабин спускается по ступенькам, а Ленин - поднимается) - где их поджидают Фанни Каплан и Игаль Амир, стреляющие трижды.
Существует, конечно, и значимое различие:  Ленин остается жив, а Рабин погибает. Возможно, истоки его следует искать в том, что, собственно, и отличает Ленина от Рабина - то есть в различии между ЛЕН и РАБ. Новое, основывающееся на труде и работе, новое, сосредоточенное на производстве избытка, не может противостоять реактивным силам, которые пытаются его остановить. В нем самом слишком много старого, оно само чересчур реактивно (нет никакого сомнения в том, что Рабин и Игаль Амир - две части одной и той же машины по производству избытка, две стороны одной и той же монеты под названием национальное; какую из них предпочесть - вопрос вкуса, но прежде всего вопрос нумизматики, поскольку сама эта монета слишком уж потерта и давно вышла из обращения). Для успешного сопротивления реактивности необходима замена РАБ на ЛЕН: переход от современности третьего завета, современности прибавочной стоимости в частности и прибавочности в целом - к современности четвертого завета,  современности совпадения и сосредоточенности в рассеянности, современности Ленина. Труд, производящий избыток, никуда не исчезает - но основой и внутренней движущей силой его оказывается лень.  "Меньше рабства, больше лени" - вот каким должен быть лозунг настоящего момента, лозунг  подлинного ленинизма.

5:29pm: Холокост (слово "Катастрофа" лучше оставить в стороне, поскольку единственная непосредственная ассоциация, которую оно может вызывать, это подорожание помидоров на одесском рынке), несомненно, является единственной метафизической сущностью, отрицание которой представляет собой уголовное преступление с точки зрения современного европейского законодательства. То, что место сакрального, само сомнение в существовании которого должно караться законом, оказывается занято мертвыми евреями, нисколько не удивительно: в конце концов богом европейцев на протяжении многих столетий являлся умерший и воскресший еврей. Так что, хотя кое-что тут и изменилось, по большому счету изменения эти не особенно кардинальны.
Это все довольно очевидно. Но интересно вот что: пристрастие населения Израиля к обряду "еврейская фигура на месте замри", коллективное застывание под сирену, возможно, вовсе не сводится к эдипальной инвестиции желания в пустоту и нехватку как основе национальной идентичности. Этот элемент, конечно, присутствует, но за ним кроется нечто куда более основательное: попытка подручными средствами разыграть страстную неделю, поставить самих себя на место тех самых мертвых евреев, которым поклоняется Европа. Заканчивается же эта страстная неделя, само собой, воскресением Дня Независимости: гроб пуст и камень у входа отвален, а все желающие вложить пальцы в раны могут направиться прямиком в Музей Холокоста.

7:34pm: Известный анекдот ("вот мы с Феликсом Эдмундовичем вчера бочонок меда съели - и ничего, и не жужжим") очень точно улавливает сходство между главным героем двух серий: фильмов Ромма ("Ленин в октябре", "Ленин в 1918 году") и мультфильмов про Винни-Пуха. Сходство это очевидно прежде всего интуитивно, и, как только на него обращено внимание, становится
очевидным. Однако эта изначальная интуиция может быть концептуализирована.
Прежде всего, и Вннни-Пуха, и Ленина в роммовских фильмах отличает странная двойственность: избыток жизненной энергии, кипучая и беспрестанная деятельность, направленная на борьбу с "духом тяжести", с разного рода реактивными силами сочетается с беспомощностью и хрупкуостью. И Ленин, и Винни-Пух, с одной стороны, бесконечно интенсивнее всего своего окружения и являются для него организующей и ведущей силой; с другой же стороны они постоянно нуждаются в защите и помощи. Обоим свойственно "застревать", "зависать", и лишь помощь казалось бы полностью зависимых от них товарища Василия и Пятачка позволяет им выйти из затруднительной ситуации.
Главным же застреванием, несомненно, является застревание в самом себе: поэтому идентичность и Ленина, и Винни-Пуха постоянно подвергается сомнению. Одной из образующих ситуаций для роммовских фильмов являются распросы, с которыми обращаются к незунаваемому Ленину посторонние, желающие узнать о том, каков Ленин - или каково состояние Ленина (сила возвращения этой ситуации настолько велика, что она повторяется даже тогда, когда, казалось бы, для этого не может быть никаких сюжетных предпосылок - в конце "Ленина в 1918 году", когда больной Ленин, ускользнув от врачей, тайком пробирается в свой кабинет и по телефону отвечает на вопросы о состоянии здоровья Ленина). Точно так же и Винни-Пух вначале пытается притвориться "вовсе не медведем", а затем ведет с кроликом диалог по поводу собственной уверенности в том, что Винни-Пух - это он.
Также следует отметить и обссевиное отношение обоих персонажей к еде: правда, отношение это противопнаправленно, и, если Ленина постоянно пытается накормить других, то Винни-Пух постоянно озабочен тем, чтобы поесть самому. Однако в некоторой точке эти протиовоположные векторы пересекаются: еда Винни-Пуха явно избыточна, явно выходит за рамки какой бы то ни было необходимости, и в ней присутствует та же щедрость растраты, что и в ленинском "ели ли вы, батенька". Постоянный выход за пределы себя делает неважным, кто является субъектом еды: главное - сам акт уничтожения всяческих "запасов", идет ли речь об изъятии излишков хлеба у кулаков, или излишков меда у Кролика.
Все это вовсе не следует сводить к анекдотическому утверждению "Ленин - это Винни Пух", а ля Курехин. Скорее, и в том, и в другом случае речь идет о попытке кинематографическими средствами зафиксировать и уловить некоторую мобильную сущность, которая, в духе стихотворения Вознесенского, может воплощаться как в Лермонтове и Разине, так и в Ульянове или Винни-Пухе.
Возможно, заключительным аккордом здесь является закрытие московской олимпиады: улетание медведя на шариках (а нет никакого сомнения в том, что именно этот момент стал апогеем олимпийских игр и обладает значимостью явно выходящей за пределы собственно олимпиады) было призвано указать на то, что эта хрупкая интенсивность окончательно покинула Советский Союз, после чего распад его сделался лишь вопросом времени.

9:37pm: При приближении к той или иной области ее контуры вначале вырисовываются смутно и то, что на деле представляет собой различные материки может показаться единой массой суши. Однако та степень точности, которая достаточна на этом этапе  открытия, уже не удовлетворительна тогда, когда мы в достаточной степени приблизились к месту назначения. Тогда карты, составленные ранее, перестают быть адекватными, и возникает необходимость в новых. А пролив, разделяющий материки, может оказаться единственным путем, ведущим в еще неоткрытые океаны.
Понятия вроде "Бог" или "любовь" являются именно такими устаревшими картами. Они неадкватны не потому, что мы отдалились от областей, ими обозначаемых, а, наоборот,  потому  что мы находимся в самом их средоточии и способны видеть гораздо лучше, чем прежде.

4:49pm: Голое правительство
В "Восемнадцатом брюмера Луи-Бонапарта" Маркс разъясняет действие механизма, неизбежно приводящего к тому, что силы, хотящие "революции без революции", не в состоянии противостоять натиску со стороны чистого рессентимента: их попытка остановить революцию посередине не может не приводить к тому, что они вынуждены опираться исключительно на силы подавления и блокирования - и потому они ничего не могут противопоставить фигурам, воплощающим собой блокирование в чистом виде; фигурам смехотворным, ничтожным, неприличным, являющимся посмешищем для всех, и тем не менее с неизбежностью приходящим к власти. В случае Франции 1848 года подобной фигурой являлся Луи Бонапарт; а в случае Израиля 2009 - Авигдор Либерман.
Если нынешнее правительство и стало хоть в каком-то отношении новостью, то новость эта заключается вовсе не в формуле "Барак=Натаньягу". Тут ничего нового нет, это и так давно было очевидно. Подлинно новое заключается в том, что основанием для этого приравнивания является Либерман: Барак равен Натаньягу потому что Либерман является общей основой как для того, так и для другого (это, кстати, верно и на визуальном уровне: лицо Либермана - некоторое среднее арифметическое Барака и Натаньягу, та нулевая субстанция, которая в различных модусах проявляется и в том, и в другом; ощущение неприличности, сопровождающее подобное открытие, не случайно - но об этом далее). Основа же эта заключается в чистом отрицании, в абсолютном императиве "давить все". Либерман - это чистое "нет": нет верности, нет гражданства, нет вообще ничего.
Здесь достигает своего апогея процесс, начавшийся как минимум тридцать лет назад. Еще тогда, в середине семидесятых, сделалась очевидной неспособность политических сил, базой для которых являлось секулярно-национальное восприятие сионизма, противостоять тем, кто воплощал собой возврат к той самой теологии, избавлением от которой должен был стать сионизм как проект еврейской секуляризации. Гуш-Эмуним нашел верных союзников не только в Бегине, но и в Пересе и Рабине. И это неудивительно: само истолкование проекта еврейской политической секуляризации как проекта национального и было желанием "революции без революции", попыткой остановить революцию имманентизации абсолютного действия на пол-пути. Понятие "национального" по своей сути и есть ничто иное, как "блокирование на пол-пути", и потому неудивительно, что те, кто этому понятию привержены, не могли противостоять тем, кто, подчиняя сионизм "Политике Господа", использовал инерцию этого оставливающего движения.
Однако это был всего лишь первый акт; вторым же является "остановка в чистом виде", блокирование как таковое: и точно так же, как Перес и Рабин не могли противостоять "Гуш Эмуним", национально-религиозное движение не может противостоять этому "придавливанию в себе". Либерман и есть воплощение этого "побеждающего все придавливания", а нынешнее правительство - несомненно, правительство Либермана: его существование является наглядной демонстрацией того, как все традиционно политические силы коллапсируют в "пустоту как таковую" - в пустоту, основанием которой является "нет", произносимое по отношению ко всему.
Это воплощенное "нет" не случайно воспринимается как нечто в глубочайшей степени неприличное (а именно этот эпитет, "неприличное", точнее всего передает ощущение, производимое как Либерманом по отдельности, так и нынешним правительством: фотографии правительства выглядят куда непристойнее, чем если бы Натаньягу и Барак совокуплялись на них с Лимор Ливнат и Софой Ландвер). Либерман - это предельное обнажение, то есть обнажение того символического порядка, воображаемым смягчением которого являются Натаньягу и Барак, Ликуд, Авода и даже многочисленные "еврейские" и "национальные" дома. Это - нечто вроде ожившего героя Ханоха Левина: они говорят вслух то, на чем основывается мышление каждого, но что этот "каждый" никогда не оголит, не сделает достоянием гласности - хотя бы ввиду его противоречивости. У "каждого" эта противоречивость символического сглаживается теми или иными воображаемыми компромисами; героя же Ханоха Левина противоречивость вовсе не смущает. Но Либерман радикальнее, чем Левин: в его словах и действиях делаются явленными не идеологические механизмы, а то пластическое реальное, которое этими механизмами движет: судорога отталкивания и сжатия, которой уже нечего выдавливать, кроме себя самой - чем она и занимается с поистине непристойным наслаждением.